Библиографическая ссылка на статью


ГОСТ:
Беда, Е. В. До разгрома и после него. Вещий сон в романе «Тихий Дон» [Электронный ресурс] / Е. В. Беда // Свет станиц. 2018. № 5 (6). ISSN 2619-1539. Режим доступа: https://светстаниц.рф/kd2, свободный. (дата обращения: 14.12.2019)

В издательстве «У Никитских ворот» вышла книга литературного критика, публициста и прозаика Петра Ивановича Ткаченко «До разгрома и после него. Своевременные размышления о русской литературе и жизни. Литературно-критические повести» (М.: ИПО «У Никитских ворот». 2016. 624 с.). Это книга о классической русской литературе. Оригинальное прочтение ее вершинных произведений вне былых идеологических влияний, без чего продолжение русской литературной традиции, как считает автор, немыслимо.

Непременным условием написания той или иной повести для автора является то, что он в классических, хорошо известных произведениях замечает то, что филологами, исследователями оказалось по тем или иным причинам просмотренным.

 

Пётр Иванович Ткаченко «До разгрома и после него. Своевременные размышления о русской литературе и жизни. Литературно-критические повести» (М.: ИПО «У Никитских ворот». 2016. 624 с.)

 

Например, «Слово о полку Игореве» автор перечитывает через христианское миропонимание. «Песнь о вещем Олеге» и «Медный всадник» А.С. Пушкина – как памятников русского народного самосознания. Через духовные аспекты, а не только через исторические и биографические факты он, как думается, приближается к постижению трагической гибели великого русского поэта М.Ю. Лермонтова – в повести «С тех пор как вечный Судия мне дал всеведенье пророка…».

В «Тихом Доне» же критик замечает сон генерала Л. Корнилова, филологами остающийся просмотренным. Но предоставим же автору самому рассказать о своём открытии, приведя отрывки из повести «Вещий сон генерала Корнилова», входящий в его книгу «До разгрома и после него»:

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

«Роман века «Тихий Дон» Михаила Александровича Шолохова во многой мере и до сих пор, как это ни странно, остается не вполне прочитанным. Вместо его прочтения была устроена долгая, начавшаяся еще при жизни писателя, постыдная полемика об «авторстве», которая, как понятно, не приближала нас к духовному смыслу романа. И вот теперь, когда те, кто создавал и поддерживал эту «полемику», наконец-то посрамлены, ибо рукопись романа найдена, обнажился весь смысл этой полемики: не допустить в общественное сознание того, что изображено в «Тихом Доне»… И прежде всего – механику Гражданской войны, её истоки и причины, исторический путь народа…

Может быть, только теперь и предстоит истинное прочтение «Тихого Дона». Ну странно же в самом деле, что один из центральных образов романа – сон генерала Корнилова остался по сути просмотренным литературоведами…

На это место во второй книге «Тихого Дона» Михаила Шолохова я обратил внимание ещё в то время, когда шла таинственная и загадочная афганская война, смысл и значение которой, казалось, не могли вразумительно и внятно объяснить даже те люди, кто её организовывал и вёл, кто принимал решения. Наивно же было объяснить её распространением коммунистической идеологии, уже давно обветшавшей в самом Союзе. От идеи мировой коммунистической революции, как известно, давно отказались даже неистовые первореволюционеры. Неужто, теперь её претворяли в жизнь их довольно далёкие последователи? Да и не были они уже их последователями…

Тогда это странное место «Тихого Дона» поражало главным образом соотнесённостью с нашим временем, тем, что эта война как бы оказалась предсказанной в романе, созданном задолго до неё… Ведь было действительно удивительным и даже непостижимым – зачем и почему автор «Тихого Дона» изображал сон генерала Корнилова об Афганистане… В этом предчувствовалось какое-то пророчество.

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

Однако сны в русской литературе – явление не исключительное, а довольно частое и, можно сказать, обыденное, начиная с «мутного сна Святослава» в «Слове о полку Игореве». Хуже было с толкованием, объяснением этих литературных снов. Тут свирепо насаждаемая, а потом и укоренившаяся привычка вульгарно-социологического, позитивистского толка видеть в художественной литературе «саму жизнь», а не проявление духовной природы человека зачастую не давала возможности проникнуть в сферу бессознательного, сознательно творимого художником. Смею утверждать, что даже «мутен сон Святослава» в «Слове о полку Игореве» так до сих пор  остаётся без убедительного объяснения не как сон вообще, а в его взаимосвязи с тем, о чём говорится в поэме. Толкование сна Святослава в «Слове» я предложил в книге «В поисках града Тмутаракани» (Невостребованные размышления о русской литературе и жизни), вышедшей в издательстве Московского государственного университета (М., 2000 г.).

До сна ли было в столь странных обстоятельствах. Сон генерала Корнилова в романе, кажется, и вовсе не заметили, просмотрели. Да и понятно, коль объяснение величайшего творения русской литературы нашего времени во многой мере свелось к окололитературному шулерству, то есть – к невообразимым «спорам» об авторстве романа, а не к толкованию его тайн. А тайны в романе есть. Одна из них – сон генерала Корнилова.

<…>

Как и во времена «Тихого Дона» междоусобная распря и её механика вовсе ведь не стали для нас страницей миновавшей истории, тяжкой, трагической, но миновавшей… Они, изменяя формы, как очевидно, всё ещё продолжаются. Жестокий оскал Гражданской войны уже стал реальностью и даже обыденностью. Жертвы её после распада Союза исчисляются уже сотнями тысяч… Война уже идёт, а степень преднамеренной и рукотворной противопоставленности людей по признакам мировоззренческим и идеологическим достигла такого накала, что, если и далее она будет умышленно поддерживаться, это не может, в конце концов, не вылиться в новую масштабную междоусобицу.

И уж если говорить о причинах междоусобицы, её природе, то можно уверенно сказать, что она общественным сознанием осталась, по сути, не постигнутой, хотя «Тихий Дон» для уяснения  её даёт богатую пищу. К примеру, поразителен эпизод в романе, когда Мишка Кошевой, нацепив «звездо», то есть, по сути, приняв «иную веру», вдруг стал с какой-то  необъяснимой злостью стрелять из винтовки по скотине: «Рубил  безжалостно! И не только рубил, но красного кочета пускал под крыши куреней в брошенных повстанцами хуторах. А когда, ломая плетни горящих базов, на проулки с ревом выбегали обезумевшие от страха быки и коровы, Мишка в упор расстреливал их из винтовок».

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

Казалось бы, скотина-то здесь при чем… Нет, оказывается, Мишка, проявляя столь непонятное изуверство и жестокость, действовал  вовсе не произвольно, а согласно вполне определённому ветхозаветному «учению», согласно вполне определённой мировоззренческой заданности Ветхого завета: «И истреби все, что у него, и не давай пощады ему, но предай смерти от мужа и жены, от отрока до грудного младенца, от вола до овцы, от верблюда до осла» (Первая Книга Царств, 15,3).

О том, что именно такой смысл имеет этот эпизод и что роман вообще пронизан библейскими представлениями, свидетельствуют слова деда Гришаки, обращённые к Григорию: «Это не про наши смутные времена Библия гласит?»…

Только самые наивные из современников наших всё ещё верят декларациям о том, что Россия наконец-то освободилась от того безжалостного идеологического спрута, который вот уже около века терзает её. Если освободилась, то какой тогда силой совершено новое разрушение государства, экономическое и духовное падение?

Целые поколения не прочитали внимательно «Тихого Дона», питаясь пустой мякиной споров об «авторстве» романа, так и не поняли апокалиптического смысла той трагедии, которая на нас обрушилась и которая в нём изображена.  А стало быть, не выработали в себе защиты против нового бедствия, невидимого нашествия, против «беса полуденного», не различили добра и зла, вновь не устояли в брани духовной, попавшись на самые примитивные идеологические заморочки…

Я обращаю внимание читателей на одно место из второй книги  «Тихого Дона» –  сон генерала Корнилова. Поскольку этот сон литературный, он имеет как понятно, значение главным образом мировоззренческое и эстетическое, а не биографическое. Хотя и к биографии Корнилова он имеет  отношение. Вполне возможно, что нечто подобное могло присниться  генералу Корнилову и каким-то образом стать известным автору романа. Но сон этот в первую очередь нам интересен тем,  какое значение он имеет в «Тихом Доне». Ведь могло быть и так, а скорее так и было, что сон этот просто сочинён автором.

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

Как известно, основной особенностью литературного сна является то, что он иносказателен, что в нём в образной форме  выражаются переживания человека, даётся его оценка или  представляется значение происходящих событий. И в этом смысле сон очень близок образной природе литературы. Потому, видно, сны столь часто в ней и встречаются. Но сон вовсе не повторяет жизненную ситуацию,  как этому учат бульварные сонники. Здесь иная закономерность, о которой можно сказать стихами К. Бальмонта: «Он с жизнью был несходен, Но с жизнью сопряжён». Обращаясь к изображению сна, автор,  конечно же, разрешает какую-то свою эстетическую и мировоззренческую задачу, передать которую иными средствами он не может. То есть то, что изображается с помощью сна, в какой-то иной форме более в тексте не повторяется, не дублируется декларативно, но так или иначе связано со смыслом и значением постигаемого в произведении. А потому можно с уверенностью сказать, что сон является ключевым местом для понимания произведения в целом. Ничего не значащим,   «лишним» в тексте художественном он быть не может, тем более в таком произведении, как «Тихий Дон».

На первый взгляд сон, о котором рассказывает генерал Корнилов в тексте романа, сюжетно немотивирован, даже вроде бы неуместен. А та ситуация, в которой он рассказывается, как бы и вовсе менее всего располагает к этому.

Итак, когда Корнилову стало абсолютно ясно, что «дело вооружённого  переворота погибло», он делится столь печальным положением с генералом Романовским. Тот, пытаясь, то ли успокоить главнокомандующего, то ли действительно веря, что не всё ещё потеряно, отвечает ему: «По-моему Лавр Георгиевич, пока у нас нет ещё  оснований быть пессимистически настроенными. Вы неудачно предвосхищаете ход событий…».

Между тем Корнилов занят тем, что и вовсе вроде бы не имеет никакого отношения к столь важному, обсуждаемому ими делу: «Суетливо выкидывая руку, пытался поймать порхавшую над ним крохотную лиловую бабочку. Пальцы его сжимались, на лице было слегка  напряжённое, ожидающее выражение. Бабочка, колеблемая рывками воздуха, спускаясь, планировала крыльями, стремилась к открытому окну. Корнилову всё же удалось поймать её, он облегчающе задышал, откинувшись на спинку кресла».

А Романовский всё ещё ждёт ответа на сказанное им главнокомандующему: «Романовский ждал ответа на свою реплику, но Корнилов, задумчиво и хмуро улыбаясь, стал рассказывать…».

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

Если «бабочка», по иносказанию, символизирует упорхающую и трудноуловимую мысль и Корнилов её всё-таки поймал, стало быть, то, что далее он рассказал Романовскому, и есть его ответ на реплику, и есть его оценка сложившейся ситуации, хотя внешне сон этот, вроде бы не связан с тем, о чём говорили генералы: «Сегодня я видел сон. Будто я – бригадный командир одной из стрелковых дивизий, веду наступление в Карпатах. Вместе со штабом приезжаем на какую-то ферму. Встречает нас пожилой, нарядно одетый русин. Он потчует меня молоком и снимая войлочную белую шляпу, говорит на чистейшем немецком языке: «Кушай, генерал! Это молоко необычайно целебного свойства». Я будто бы пью и не удивляюсь тому, что русин фамильярно хлопает меня по плечу. Потом мы шли в горах, и уже как будто бы не в Карпатах, а где-то в Афганистане, по какой-то  козьей тропе… Да, вот именно козьей тропкой: камни и  коричневый щебень сыпались из-под ног, а внизу за ущельем виднелся роскошный южный, облитый белым солнцем ландшафт…».

Очевидно, что этот сон напрямую связан с положением дел на фронте, с той ситуацией, в которую попал Корнилов. И бабочка тут неслучайна и символична.

После этого странного и как бы неуместного сна далее в тексте романа идёт, вроде бы отвлеченная картина незыблемого русского простора: «Лёгкий сквозняк шевелил на столе бумаги, тёк между распахнутыми створками окна. Затуманенный и далёкий взгляд Корнилова бродил где-то за Днепром, по ложбинистым увалам, искромсанным бронзовой прожелтенью луговин». Картина эта, как видно из текста, противопоставлена тому, что изображалось ранее – и сну генерала, и его странному  стремлению поймать какую-то бабочку.

Как видим, в данном сне соединены два сюжета: галицийский, европейский – западный, и афганский – восточный, связанные между собой биографией генерала, тем, что он был участником там и там происходивших событий. Можно сказать, что в его судьбе проявилась судьба России, её извечная, трудная, мучительная участь быть между разными мирами – западным и восточным. Другое дело, удержался ли он в её пределах или всё-таки покорно пошёл за новомодными, односторонними веяниями… Причём Восток и Запад в данном случае понятия не буквальные и уж ни в коей мере не только географические.

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

Нельзя не заметить и того, что эти миры, эти цивилизации, сошедшиеся во сне, в сознании героя романа, противопоставлены. Если следовать символике сна, то пить молоко во сне означает радость и благополучие, а видеть во сне каменные горы означает болезнь, страх, препятствие и остановку в делах. Идти дорогой во сне – значит быть в трудах.  Узкая же тропа также означает печаль и страх. Таким образом, по символике сна получается, что западный мир для героя благоприятен, а восточный опасен и сопряжен с неудачей. На самом же деле в судьбе генерала Корнилова всё было как раз наоборот. Более поздняя головокружительная карьера Корнилова к этому  соотношению отношения уже не имеет.

В июне 1916 года в Галиции русская армия мощными атаками, под командованием генерала Брусилова, прорвала австрийский фронт. Противнику были нанесены огромные потери. С точки зрения  стратегической всё складывалось благоприятно, пока не вмешалась поистине «нечистая сила» в лице Распутина, и наступление было сорвано. Как ни странно и ни печально, но проводницей этого губительного вмешательства стала императрица Александра Фёдоровна. 8 августа она  писала царю, находившемуся в ставке: «Наш друг (то есть Распутин – П.Т.) надеется, что мы не станем подниматься в Карпаты и пытаться их взять, так как, повторяет он, потери будут слишком велики». В письме от 23 августа: «Я думаю, дай опять Брусилову приказ остановить бесполезную бойню». Этим вмешательством царь был поставлен в ситуацию невероятно сложную и мучительную. И как он ни противился, даже писал императрице, что «эти детали совершенно не должны касаться» её, неблагоприятное для русской армии всё-таки было сделано и наступление сорвано.

Западный мир был для Корнилова непривычен и непонятен, хотя по свидетельству П. Краснова, Корнилов «считался революционером» и западником. Может быть, западником он тщетно и натужно хотел быть, так как это было выгодно для карьерного роста. Один из нынешних историков (А. Козлов), к примеру, не без основания пишет, что он «Европу не любил и лучше чувствовал себя среди азиатов» (Деникин А.И. «Поход и смерть генерала Корнилова». Ростов-на-Дону, 1989). Служба на Западе у него явно не заладилась, удача оставила его. С начала Первой мировой войны – он на фронте в качестве командира дивизии. Здесь его преследуют одни несчастья. То его дивизия попала в окружение, из которого едва вырвалась, потеряв около двух тысяч пленными. В конце апреля 1915 года его дивизия вновь попадает в окружение, в результате чего три с половиной тысячи солдат попали в плен. Оказался в плену и сам Корнилов…

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

Значительная же часть его предшествующей службы прошла в Средней  Азии и на Востоке. Сразу же после окончания Михайловского артиллерийского училища он в 1892 году был направлен поручиком в Туркестанскую  артиллерийскую бригаду. Долгие годы он был удачливым разведчиком, тайно выезжая в соседние страны, среди которых Афганистан, где усиливалось английское влияние, занимал особое место. Опубликованная в «Московском журнале» (№ 11 1995 г.) статья Б. Белоголового «Кашгарские письма Лавра Корнилова» убедительно показывает, по сути, неизвестный период службы Корнилова в качестве разведчика. Он тайно ходил в афганский Мазари-Шериф, собирая разведданные. С восхищением писал об афганцах: «Народ молодой не старше 20-30 лет, рослый и коренастый, все они производят приятное впечатление своим бравым, молодцеватым видом и выправкой, которая была заметна и несмотря на их далеко не военный костюм».

Попутно отмечу, что как наше давнее влияние в Афганистане, так  и недавнее присутствие там, вовсе не укладывается в ту политическую,  демагогическую риторику, которой был подменён смысл войны. Справедливо пишет Б. Белоголовый, что «об имперских захватах России в Азии говорилось премного и тогда, и позднее, и в наши перестроечные дни разговоры такие опять модны. Послушать: «Европейские державы и явились-то в Азию единственно во имя справедливости, остановить колонизацию Россией беззащитных азиатских народов. И Англия-то в своё время  заняла Индию, чтобы предупредить русское варварское вторжение!..».

Печально и обидно, что явная политическая демагогия об имперских устремлениях России и, о её якобы намерении насадить коммунизм в другие страны, который ей навязал тот же Запад, всё-таки восторжествовала, принеся такие жертвы, продолжившись войной уже в родных  пределах, конец которой угадывается смутно…

Теперь ясно и то, что этой афганской войне была уготована та же миссия, что и предшествующим войнам, когда после внешней войны в самой России начиналась революционная смута. Так было и после русско-японской войны, так было и после Первой мировой. Так,  по сути, случилось и после нынешней афганской. Эта война продолжилась уже внутри страны. А то, что по России на обелисках списки «афганцев» пополняются жертвами войны чеченской, только подчеркивает зловещий смысл афганской войны…

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

После Афганистана в судьбе генерала Корнилова была русско-японская война, в которой он за отличие награжден Георгиевским крестом. С 1909 по 1911 год он состоял российским военным агентом в Китае. Выслужив генеральский чин, командовал 2-м отрядом Заамурского пограничного округа в Харбине. Первую мировую войну встретил во Владивостоке командующим 1-й бригады 9-й стрелковой дивизии… Словом, Восток для Корнилова был привычен и понятен. Там все у него складывалось удачно. Совсем иначе всё было, как видим, на Западе, на фронтах мировой войны.

Но вернёмся к роману «Тихий Дон», ко сну генерала Корнилова. Нет никаких сомнений в том, что в этом сне сопоставлены разные миропонимания – восточное и западное. Некоторая странность этого сна состоит в том, что для военачальника он был бы более уместен перед сражением, как знамение и предсказание на возможный ход событий. Здесь же сон появляется тогда, когда всё уже проиграно. Но, как думается, таким своим положением сон и указывает на то, что Корнилову ещё предстоит долгий и тернистый путь. Как потом и оказалось, до самого Екатеринодара, когда генерал был убит шальным снарядом, залетевшим в хату, где находился его штаб. Впрочем, об  этом предстоящем ему пути говорится и в тексте романа: «Бесславно закончилось ущемлённое корниловское движение. Закончилось, породив новое». Но и новое движение, как известно, потерпело поражение.

Полное отчаяние и безнадежность. Известно намерение Корнилова застрелиться, если Екатеринодар не будет взят. Но судьба послала ему щадящую, героическую смерть в бою, что само по себе побуждало  представлять значение его личности несколько в ином свете. По-человечески понятное сочувствие и сострадание как бы заслонило ту роль, которую он играл в происходивших событиях.

Надо помнить и о том, что «Корниловский  мятеж» в полном смысле  слова мятежом не был. В романе он так и оценен. «Чёрной паутиной» раскинувшиеся «нити большого заговора» – это не о Корнилове, не о его попытке спасти положение и не дать прорваться хаосу, чреватому немыслимыми жертвами. И, как говорится в тексте романа, «кашу заварили», отказавшись повиноваться Корнилову, казаки. Выражение же «заварить кашку» в русской литературе имеет однозначный смысл – посеять губительный революционный хаос…

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

Обстоятельства же, в которых рассказывается сон (какая-то вроде бы и вовсе неуместная бабочка), можно понять и так, что автор уподобляет своего героя этой безвольной бабочке, которой управляет сила обстоятельств.  Ведь Корнилов, прежде чем  стать лидером Белого движения, немало поблудил по политическим дебрям, немало способствовал тому критическому положению, в котором страна  оказалась: и царскую семью арестовывал, и над внедрением безумного приказа № 1, разваливающего армию, поработал, и на сговор шёл… Зато быстро рос в чинах…

Знали бы те казаки, которые отказались повиноваться Корнилову, что пройдёт не так уж много времени и выйдет директива, по сути, о поголовном уничтожении казачества…

Примечательно, что первоначально М. Шолохов намеревался начать всё своё повествование, весь роман именно с мятежа Корнилова, то есть, этому событию он придавал значение исключительное, центральное. В автобиографии для журнала «Прожектор» он писал: «Начал первоначально  с 1917 года, с похода на Петроград Корнилова. Через год взялся снова…».

Как  известно, именно о Корнилове спросил у автора Сталин, когда публикация романа застопорилась в журнале «Октябрь»: «Почему в романе так мягко изображён генерал Корнилов? Надо бы его образ ужесточить». Вместе с тем Шолохов защищает Корнилова, приводя как аргумент то, что тот бежал из плена. Это само по себе уже говорит о том, что здесь находится главный мировоззренческий узел времени. А потому, тем более мы должны внимательнее всмотреться в то, как Михаил Шолохов изображал генерала Корнилова в «Тихом Доне».

Приведу ответ Шолохова Сталину во время их встречи на даче у Горького в 1931 году: «Субъективно он был генералом храбрым, отличившимся на австрийском фронте. В бою он был ранен, захвачен в плен. Затем бежал из плена, значит, любил Родину, руководствовался кодексом офицерской чести… Вот художественная правда образа и продиктовала мне показать его таким, каков он и есть в романе».

Конечно, историческая личность и персонаж романа – не одно и то же. В «Войне и мире» Л. Толстого карикатурный Наполеон и вовсе не имеет ничего общего с исторической личностью, что убедительно показал Д. Мережковский в работе «Л. Толстой и Достоевский» (М., издательство «Республика», 1995). Но Михаил Шолохов работал в той традиции русской литературы, идущей от «Слова о полку Игореве», когда историческое и художественное, если и не совпадало, то не противоречило друг другу.

Бабочка же, летящая на огонь – обычная и довольно распространенная в русской литературе метафора и прочитывается она, пожалуй, однозначно: губительная неумолимость обстоятельств, в которую попадает человек.

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

В «Преступлении и наказании» Ф. Достоевского есть очень сходная картина. Там следователь Порфирий рассказывает о Родионе Раскольникове: «Он по закону природы от меня не убежит, хотя бы даже и было куда бежать. Видали бабочку перед свечкой? Ну, так вот он всё будет, всё будет около меня, как около свечки, кружиться; свобода не мила станет, станет задумываться, запутываться, сам себя кругом запутает, как в сетях, затревожит себя насмерть!.. И всё будет, всё будет около меня же круги давать, всё суживая и суживая радиус, –  и- хлоп! Прямо мне в рот  и влетит, я его и проглочу-с, а это уж очень приятно, хе-хе-хе! Вы не верите?».

Из этой образной картины, сопоставленной с картиной в «Тихом Доне», следует, кажется, единственный вывод: Корнилов несвободен с своих действиях, подневолен и зависим. От каких сил и обстоятельств он зависит, об этом в романе не говорится, да и не должно прямо декларироваться. Но то, что писатель прибегает именно к такому образу, свидетельствует о несамостоятельности, подневольности и зависимости Корнилова.

Не потому ли, замыслив роман о корниловском мятеже, писатель отказался от первоначального замысла. Ведь Григорий Мелехов в отличие от Корнилова, несмотря на все обстоятельства, исполняет всё-таки не чью-то, а свою волю, остаётся самим собой, олицетворяя путь народа. Здесь социальное положение личности, её  положение в служебной иерархии для художника не столь важно. Главное – характер личности, сумевшей или не сумевшей, несмотря на обстоятельства, оставаться свободной, быть в конце концов исполнительницей своей, а не чужой воли… В этом отношении Корнилов оказался для Шолохова не то что неинтересен, а вполне ясным, о чём он и даёт знать, сравнивая его с бабочкой, слепо и покорно летящей на огонь лампы…

Подобный же образ есть и в «Казаках» Л. Толстого. Но здесь, как и во многом у этого великого писателя, тенденциозная мысль преобладает над естественным жизненным положением. Вот эта картина: «Очнувшись, Ерошка поднял голову и начал пристально всматриваться в ночных бабочек, которые вились над колыхавшимся огнём свечи и попадали  в него.

— Дура, дура! – заговорил он. – Куда летишь?  Дура! Дура! – Он приподнялся и своими толстыми пальцами стал отгонять бабочек.

— Сгоришь, дурочка, вот сюда лети, места много, –  приговаривал он нежным голосом, стараясь своими толстыми пальцами учтиво поймать её за крылышки и выпустить».

Здесь с бабочками сравнивается не Ерошка, а Лукашка. О нём так же, как и о бабочках отзывается дед Ерошка: «Это знаешь кто поёт? – сказал старик очнувшись. – Это Лукашка – джигит. Он чеченца убил; то-то и радуется. И чему радуется? Дурак, дурак!».

 

С. Корольков, иллюстрация к роману «Тихий Дон»

 

Как видим, образ бабочек, летящих на огонь в русской литературе не самоцелен. Не в бабочках же самих по себе дело. Он служит для изображения какой-то человеческой ситуации. Л. Толстому же этот образ понадобился лишь для изображения «природности» деда Ерошки, как якобы высшего проявления его народности. На самом же деле этот  толстовский социал-дарвинизм никакого отношения к народности не имеет. Да  и странно видеть казака-старовера неким чуть ли не революционером и атеистом, которому всё едино… Как понятно, это скорее представление,  довольно упрощённое, самого Л. Толстого о староверах, чем действительное  постижение их самосознания. Я уж не говорю о проповеди «гуманизма», который во время войны неуместен, как правило, спекулятивен и чреват  большим кровопролитием…

Как это ни странно, смысл и значение революционных событий и Гражданской    войны в России и до сих пор, более чем восемьдесят лет спустя, в общественном сознании остаются не уяснёнными. И вовсе не случайно, так как от их понимания зависит наша дальнейшая народная  и государственная судьба. Так и до сих пор старательно поддерживается миф о том, что белое движение якобы стремилось восстановить монархию и боролось за вековую Россию, в то время как все его лидеры были либералами и республиканцами, монархию как раз свергали, имели большие «революционные заслуги» и являлись героями Февраля…

<…>

Идеологическая же схема, согласно которой белое движение и первая волна эмиграции выдаются за единственно возможный вид патриотизма в России, строится по сути на искажении исторических фактов, во всяком случае, на неглубоком постижении событий Гражданской войны. Так постоянно твердится о том, что в Гражданской войне противоборствовало «старое» и «новое», то есть белое движение якобы было исполнено реставрационных намерений, выступая за «единую и неделимую». На самом деле возбуждённый в стране хаос не позволял вести борьбу столь идеологически определённую. Борьба с обеих сторон велась уже с хаосом  и за власть, но не за «идеалы». Противостояли уже две новые силы, рождённые Февралём и Октябрём, а не «старое»  и «новое». Лидеры белого движения ни о какой реставрации, ни о какой монархии и не помышляли, попав в положение коллаборационистов, имели солидные «революционные заслуги». Сам генерал Л.Г. Корнилов арестовывал царскую семью… Какое уж при этом может быть «рыцарство»…

Поминать об этом в среде патриотических писателей не принято, ибо оно рушит всю схему такого «патриотизма». Как и не принято говорить о том, что русская эмиграция в лице её наиболее глубоких мыслителей понимала своё положение несколько иначе, чем их патриотические поклонники в России. Как трагедию, но не спасение для России. «В европейском ласковом плену»  – только одна эта поэтическая строчка Николая Туроверова говорит столь о многом:

Что теперь мы можем и что смеем?

Полюбив спокойную страну,

Незаметно, медленно стареем

В европейском ласковом плену…

«Весёлой мачехой» он называл Францию: «Ты  меня с улыбкой не встречала и в слезах не будешь провожать…». Поразительно по своей искренности признание Николая Келина: «Мы много думали о нашей эмигрантской судьбе, однако нам, по существу никогда не хватало времени разобраться до конца, что же, собственно, с нами произошло («Советская культура», 7 сентября 1991).

В связи с этим мне вспоминается встреча с внуком генерала Л.Г. Корнилова в Москве, на Зарядье, где мы, немногочисленные потомки казаков собирались обсуждать то, как нам предпринять возрождение казачества, ещё не ведая о том, чем всё это может обернуться. Внимательный, проницательный, чисто, лишь с лёгким акцентом говорящий по-русски, он сказал нам тогда примерно следующее: «Вся надежда на вас, здесь в России. Мы тоже заняты нужным делом – собираем реликвии, создаём музеи. Вот ищем по всей Европе погоны генерала Маркова – один в одной стране оказался, а другой – в другой стране. Найдём, конечно. Но вся надежда на вас, в России».

То, что для Георгия Иванова в 1955 году было предметом иронии, всё ещё вполне серьёзно сохраняется в качестве заглавной идеологемы:

Жизнь продолжается рассудку вопреки.

На южном солнышке болтают старики.

 

…На мутном солнышке покой и благодать,

Они надеются, уже недолго ждать –

Воскреснет твёрдый знак, вернётся ять с фитою

И засияет жизнь эпохой золотою.

В этих нехитрых мыслительных «соснах» заблудилось в большинстве своём поколение писателей и историков, призванных объяснить происходившее и происходящее в России. Борясь со всякой революционностью, искренне желая установления справедливости, оно оказалось идеологом новой, «демократической» революции… Словно не ведая о том, что согласно Евангельской мудрости, «бес дважды в одном и том же обличии не приходит». Видно, действительно, по разрешению сверху и по повелению истинно православным не становятся. Это точно выразил поэт Сергей Хохлов:

Какая страшная эпоха!

Хоть вой, а нету ничего.

Спасибо, нам вернули Бога

Ниспровергатели его…

Как не думать об этом на окраине Краснодара, на месте гибели генерала Л.Г. Корнилова? И как не признать тот факт, что опасные идеологические игры с историей Гражданской войны становятся возможными лишь потому, что нашим общественным сознанием всё ещё не уяснено то, что давно постигнуто и изображено в «Тихом Доне» Михаила Шолохова, и в частности, в сне генерала Л.Г. Корнилова оставшегося литературоведами не замеченным.» [1]

 

Генерального штаба генерал-лейтенант Л. Г. Корнилов. Петроград. 1916 г.

 

Появление такой книги в наше литературное безвременье несколько неожиданно и в то же время закономерно. Ведь духовные и социальные катаклизмы нашего времени потребовали от писателей разрешения целого ряда проблем, в том числе перечитывания ключевых творений русской литературы. Предстояла большая творческая работа широких слоев общества, которая, к сожалению, не была осознана как культурная задача.

Пожалуй, неожиданным для читателя будет толкование писателем В. Белинского, его роли в нашей общественной мысли, вплоть до сегодняшнего дня. Автор выдвигает реальную альтернативу великому критику – Аполлона Григорьева в повести «После неистового Виссариона». По сути, вновь открывает малоизвестного критика Валериана Майкова. Тем самым критик пытается выстроить справедливую иерархию ценностей в русской литературе, так как она, по его мнению, всё еще не является таковой.

Повесть «Пред ликом родины суровой я закачаюсь на кресте…» посвящена тайне смерти Александра Блока.

И уж точно неожиданным станет для читателей перечитывание автором романа «Разгром» Александра Фадеева через библейские образы. Не отступая, разумеется, от текста романа, который мы привыкли читать лишь с точки зрения классовой борьбы, но никак не с точки зрения духовно-мировоззренческой.

В повести «Поиски подковы» – размышляет о творчестве и трагической судьбе Осипа Мандельштама. Повесть «Ежели поэты врут больше жить неможно…» посвящена творчеству выдающегося русского поэта советской эпохи Ярослава Смелякова.

По рукописям Николая Рубцова, отысканным автором в Москве, в частных архивах, он делает существенные текстологические уточнения стихотворений поэта, давно ставших шедеврами русской лирики. Повесть «Я зову в собеседники время» – о творчестве Юрия Кузнецова.

Писатель Пётр Иванович Ткаченко хорошо известен на Кубани. Он автор первого словаря кубанского диалекта за всю его историю «Кубанский говор. Балакачка», вышедшего уже несколькими изданиями, а также книг – «Кубанские пословицы и поговорки», «Кубанские песни. С точки зрения поэтической», «Кубанские обряды», «Кубанская свадьба», «Кубанские байки. Та брехня, что лучше правды».

Поистине, событием в культурной жизни Кубани стала не так давно вышедшая его книга «Кубанский лад. Традиционная народная культура: вчера, сегодня, завтра». Преподаваемое в крае кубановедение сегодня уже немыслимо без этнографических и литературно-художественных книг Петра Ивановича Ткаченко. Он также издатель уникального авторского альманаха «Соленая Подкова» – по названию лечебного грязевого озера близ его родной станицы Старонижестеблиевской.

В новой литературоведческой книге П.И. Ткаченко предстает как глубокий интересный литературный критик.

Безусловно, книга станет необходимой всем изучающим русскую литературу и традиционную культуру – школьникам, студентам, учителям-словесникам.


Книга издана малым тиражом, узнать о возможности её приобретения можно по телефону: +7 (903) 513 95 67 (прим. ред.)

Список источников, использованных в статье

  1. Ткаченко П.И. До разгрома и после него. Своевременные размышления о русской литературе и жизни. Литературно-критические повести. М.: ИПО У Никитских ворот. 2016 год, 624 с.

Библиографическая ссылка на статью


ГОСТ:
Беда, Е. В. До разгрома и после него. Вещий сон в романе «Тихий Дон» [Электронный ресурс] / Е. В. Беда // Свет станиц. 2018. № 5 (6). ISSN 2619-1539. Режим доступа: https://светстаниц.рф/kd2, свободный. (дата обращения: 14.12.2019)


Понравилась статья?
Поделитесь ей, чтобы сохранить себе на стену и рассказать друзьям:

Раздел: журнал > Подраздел: Обзор > Рубрика: Книжный дозор

Авторы публикации: .

Катерина Беда

станица Старонижестеблиевская, Краснодарский край

Дорогие читатели, давайте знакомиться!

(можно выбрать несколько вариантов ответов, если все они относятся к Вам)


Post scriptum


Названия данных организаций: «Правый сектор», «Украинская повстанческая армия» (УПА), «Исламское государство» (ИГИЛ), «Джабхат Фатх аш-Шам» бывшая «Джабхат ан-Нусра» (а также организаций из списков по данным ссылкам: », », »), употребляемые на страницах этого сайта, предполагают уточнение к ним: запрещены на территории России.

Мнение редакции интернет-журнала "Свет станиц" может не совпадать с точкой зрения авторов публикаций.




Ежемесячное обновляемое
ЭЛЕКТРОННОЕ СЕТЕВОЕ ИЗДАНИЕ

ISSN 2619-1539
Свидетельство о регистрации СМИ ЭЛ № ФС 77-72412, выдано 28 февраля 2018 г.
Федеральной службой по надзору в сфере связи, информационных технологий и массовых коммуникаций (Роскомнадзор)

О проекте           Учредитель / издатель           Редакция           Наши авторы           Обратная связь / Контакты


© 2017-2019 «Свет станиц». Все права защищены. Правила пользования сайтом, использования и копирования информации с сайта, политика в отношении персональных данных (лицензия)


Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: